Александр Генис — цитаты из книг автора

Александр Генис

Александр Александрович Генис (род.

11 февраля 1953, Рязань) — русский писатель, эссеист и литературовед, журналист, радиоведущий. Александр Генис родился в Рязани, вырос в Риге. Окончил филологический факультет Латвийского университета. В 1977 году эмигрировал в США, живёт в Нью-Джерси. Более двадцати лет Александр Генис работает на Радио «Свобода», где в 2004—2019 годах вёл передачу «Американский час». В 1997-1998 годах печатался в «Общей газете» и «Русском телеграфе», в 2000-2003 годах — во «Время МН», с ноября 2003 года публикуется в «Новой газете», ведёт рубрику «Кожа времени». Автор и ведущий двухсерийного телецикла «Письма из Америки», вышедшего на канале «Культура» в 1998 году. На протяжении многих лет публиковался в тандеме с журналистом Петром Вайлем. Плодотворно сотрудничает с русскоязычными СМИ России и Америки: «Радио Культура», работал в эмигрантской газете «Новый американец», которую издавал Сергей Довлатов. Его книга «Довлатов и окрестности» по данным 2016 года имела 6 изданий на русском. В октябре 2016 года Александр Генис принимал участие в программе нью-йоркских «Русских сезонов в музее Николая Рериха». Александр Генис — член редакционного совета журнала «Иностранная литература».

Род деятельности: 
писатель, эссеист, журналист
Место рождения: 
Рязань, РСФСР, СССР
Дата рождения: 
11.02.1953 (69)

Школа должна научить не тому, что читать, а тому — как. Особенно — сегодня, когда XXI век предложил книге столь соблазнительный набор альтернатив, что что чтение может выродиться в аристократическое хобби вроде верховой езды или бальных танцев.

6
0
6

Дело в том, что ничто не уродует так легко, как жадность. Скупость — сродни кожной болезни. Поскольку от нее не умирают, она вызывает не сочувствие, а брезгливость. Будучи не вполне полноценным пороком, она не рассчитана и на прощение — только на насмешку.

5
0
5

Самое странное в сновидении — не то, что в нем происходит, а с кем. Во сне субъект лишается центра самоидентификации. Это значит, что мы перестаем быть только самим собой. Сквозь истонченное дремой Я просвечивают чужие лица и посторонние обстоятельства. Осчастливленные ветренностью, мы бездумно сливаемся и делимся, как амебы. При этом во сне мы перестаем считаться со всеми грамматическими категориями, включая одушевленность — как на картинах Дали, где вещи совокупляются без смысла и порядка: швейная машинка с зонтиком.

6
1
7

Есть только два успешных способа взаимоотношения с миром: первый — ко всем относиться плохо, второй — хорошо. В любом случае, мир не обманет ваших ожиданий.

4
0
4

Обмен мнениями полезен только тогда, когда можешь переубедить себя, а не другого. С этой точки зрения Довлатов был худшим из всех возможных собеседников. Он и сам не рассуждал, и другим не давал: при нем всякая концепция стыла на губах, как бараний жир.

4
0
4

Японские трехстишия, хокку удивляют своей неразборчивостью. Эти стихи не «растут из сора», а остаются с ним. Им всё равно о чем говорить, потому что важна не картина, а взгляд. Хокку не рассказывают о том, что видит поэт, а заставляют нас увидеть то, что видно без него. Мы видим мир не таким, каким он нам представляется, и не таким, каким он мог бы быть, и не таким, каким он должен был бы быть. Мы видим мир таким, каким бы он был без нас. Хокку не фотографируют момент, а высекают его на камне. Они прекращают ход времени, как остановленные, а не сломанные часы.

4
0
4

Писатели предыдущего поколения говорили о том, как идеи меняют мир. Довлатов писал о том, как идеи не меняют мир — и идей нет, и меняться нечему.

3
0
3

Чтению учат как всему остальному: осваивая азбуку, исследуя связи, понимая цели и оценивая средства, но главное — ставя себя на место автора. Чтобы стать хорошим читателем, надо быть писателем, или — хотя бы — побыть с ним.

3
0
3

Зачем нужны книги, если они не отличаются от жизни? Словесность для того и существует, чтобы сгущать речь в поэзию. Вся литература — стихи, включая прозу.

3
0
3

При этом Радищев тоже пытался быть смешным и легкомысленным <...>, но его душил обличительский и реформаторский пафос. Он хотел одновременно писать тонкую, изящную, остроумную прозу и приносить пользу отечеству, бичуя пороки и воспевая добродетели. За смешение жанров Радищеву дали десять лет.

3
0
3

Судить о крепостном праве по Радищеву, — наверное, то же самое, что оценивать античное рабство по «Спартаку».

3
0
3

Радищев — не писатель, он — родоначальник и основоположник. С него начинается длинная цепочка российского диссидентства. Радищев родил декабристов, декабристы — Герцена, тот разбудил Ленина, Ленин — Сталина, Сталин — Хрущева, от которого произошёл академик Сахаров.

3
1
4