Николай Эрдман. Самоубийца

41 цитата

Николай Робертович Эрдман — знаменитый драматург, поэт, сценарист, прославившийся работой над такими незабываемыми кинофильмами, как «Дом на Трубной», «Веселые ребята», «Волга-Волга» и горячо любимыми мультфильмами «Золотая антилопа», «Двенадцать месяцев», «Снежная королева», «Кошкин дом», «Дюймовочка». Был дружен с Есениным, Шостаковичем, Маяковским, Мейерхольдом, Булгаковым. Эрдман — целая эпоха. А начиналось все в 1920-е годы, именно тогда пьесы двадцатилетнего драматурга — «Мандат» и «Самоубийца» — произвели необыкновенный фурор. Станиславский, прочитав «Самоубийцу», поставил Эрдмана в один ряд с Гоголем. На Западе после знакомства с комедиями Эрдмана писали, что он «может оказаться самым великим драматургом XX века». А Джини Лес-сер, поставивший «Самоубийцу» Эрдмана в вашингтонском театре «Арена Стрэйдж», заметил в одном из интервью, что «если бы Эрдман продолжал писать пьесы, то он стал бы таким же значимым драматургом, как Самюэл Беккет и Жан Жене. Эрдман пишет с большой иронией, эпатируя нас паясничаньем, потрясая серьезными, заставляющими задуматься сценами, разрушая затем это настроение ярким, откровенным юмором».
В настоящем сборнике наряду с пьесами «Мандат» и «Самоубийца», ставшими классикой русской комедийной драматургии, представлены эксцентричная буффонада «Гибель Европы» и драматическая миниатюра «Квалификация».

— Я считаю, что будет прекрасно, Аристарх Доминикович, если наше правительство протянет руки.
— Я считаю, что будет еще прекраснее, если наше правительство протянет ноги.

3
0
3

Не поверили. Не поверили. Даже Маша и та не поверила. Хорошо. Пожалеешь, да как еще, Машенька. Где он? Вот. (Вынимает револьвер.) Нужно сразу, не думая, прямо в сердце – и моментальная смерть. (Приставляет револьвер к груди.) Моментальная смерть. Или нет. Лучше в рот. В рот мо­ментальнее. (Вставляет дуло револьвера в рот. Вынима­ет.) Буду считать до трех. (Снова в рот.) Ас… ва… (Вынима­ет.) Или нет. Буду лучше считать до тысячи. (Опять в рот.) Ас… ва… ы… че-ы-и… а… э… э… ээ… э-э… э-э… о-и-и-а… (Вынимает.) Нет, уж если считать, то придется в сердце. (При­ставляет револьвер к груди.) Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять… Это трусость – до тысячи… нужно сра­зу… решительно… До ста – и кончено. Нет… скорей до пятна­дцати. Да… сейчас. (Снова приставляет револьвер к груди.) Раз, два, три, четыре, пять, семь, восемь, девять, десять… одиннадцать… двенадцать… тринадцать… четырнадцать… Или, может быть, лучше совсем не считать, но зато в рот. (Дуло в рот. Вынимает.) В рот… а пуля куда же?.. Сюда вот… в голову. Жалко голову. Ведь лицо в голове, дорогие товарищи. Лучше в сердце. Только надо нащупать. Получше наметиться, где колотится. Вот. Здесь колотится. Ой! Какое большое сердце, где ни тронешь – везде колотится. Ой! Как колотится. Разорвется. Сейчас разорвется. Боже мой! Если я умру от разрыва сердца, я не успею тогда застрелиться. Мне нельзя умирать, мне нельзя умирать. Надо жить, жить, жить, жить… для того, чтобы застре­литься. Не успеть. Не успеть. Ой, задохнусь. Минутку, еще ми­нутку. Бей же, сволочь, да бей же куда ни попадя. (Револьвер выскальзывает из рук. Падает.) Опоздал… умираю. Да что ж это, Господи…

3
0
3

Но припомните, как это раньше делалось. Раньше люди имели идею и хотели за нее умирать. В настоящее время люди, которые хотят умирать, не имеют идеи, а люди, которые имеют идею, не хотят умирать. С этим надо бороться. Теперь больше, чем когда бы то ни было, нам нужны идеологические покойники.

3
1
4

— Господи, если ты существуешь на самом деле, ниспошли ему звук.
В этот самый момент комнату оглашает совершенно невероятный рев трубы.
— Я тебе говорила, что существует. Вот пожалуйста, факт налицо.

2
0
2

— <...> Товарищи, я хочу есть. Но больше, чем есть, я хочу жить.
— Но позвольте... как жить?
— Как угодно, но жить. Когда курице отрубают голову, она бегает по двору с отрубленной головой, пусть как курица, пусть с отрубленной головой, только жить. Товарищи, я не хочу умирать: ни за вас, ни за них, ни за класс, ни за человечество, ни за Марию Лукьяновну. В жизни вы можете быть мне родными, любимыми, близкими. Даже самыми близкими. Но перед лицом смерти что же может быть ближе, любимей, родней своей руки, своей ноги, своего живота.

2
0
2

— Почему ж вы не пьете, Егор Тимофеевич?
— Очень страшно приучиваться.
— Да чего же здесь страшного? Вы попробуйте.
Нет, боюсь.
— Да чего ж вы боитесь, Егор Тимофеевич?
— Как чего? Может так получиться, что только приучишься, хвать — наступит социализм, а при социализме вина не будет. Вот как хочешь тогда и выкручивайся.
— Только рюмку, всего лишь, одну лишь, за дам.
— Между прочим, при социализме и дам не будет.
— Ерунда-с. Человеку без дамочки не прожить.
— Между прочим, при социализме и человека не будет.
— Как не будет? А что же будет?
Массы, массы и массы. Огромная масса масс.

2
0
2

Что хочешь пей, как хочешь сквернословь,
Он заплатил за всех назначенную цену.
Вся жизнь его была похожа на любовь,
А наша жизнь теперь похожа на измену.
Как было радостно, как было хорошо
Лежать в траве и лазить по сугробам.
Но с этих пор, куда бы я ни шел,
Мне кажется, что я иду за гробом.
Где нет пути – там смерть прекрасный путь.
Бывают дни, когда он виден многим.
Но сколько тысяч вздумало свернуть
С своей единственной и правильной дороги.
Он не свернул, тому порукой кровь.
Он заплатил за всех назначенную цену.
Вся жизнь его была похожа на любовь,
А наша жизнь похожа на измену.

2
0
2

В настоящее время искусство тоже торговля. Ведь у нас, у писателей, музыкантская жизнь. Мы сидим в государстве за отдельным столом и все время играем туш. Туш гостям, туш хозяевам. Я хочу быть Толстым, а не барабанщиком.

2
0
2